גיא (guy_gomel) wrote,
גיא
guy_gomel

Амос Гутман

1 декабря на канале "Синема 1" дигитального кабеля прошла полная ретроспектива фильмов замечательного израильского режиссера Амоса Гутмана, включающая крайне редко демонстрируемые короткометражные работы этого талантливого мастера и документальный фильм о нем. До сих пор нахожусь под впечатлением просмотренных одна за другой всех его картин. Моя статья о Гутмане, опубликованная в прошлом году.

Непостижимый Амос

Амос снимал автобиографическое кино, старательно избегая другиx тем. Так поступали признанные мэтры мирового кино Трюффо, Вуди Аллен, Феллини. Однако мало кто отображал на экране свою жизнь с такой точностью, с которой это делал Гутман. Вуди Аллен создал свое кинематографическое альтер эго, которое не имеет ничего общего с его реальной биографией. Франсуа Трюффо экранизировал автобиографические события, не стремясь соблюдать при этом особую точность. Воплощая на экране фрагменты своей биографии, французский режиссер что-то добавлял, что-то утаивал от зрителей, создавал образы эмоционально близкие, но не тождественные своей жизни. Биографические моменты в фильмах Федерико Феллини искусно замаскированы. В отличие от них Амос запечатлел в своих картинах собственную жизнь. Не знаю, почему под его сценариями стоит подпись драматурга Эдны Мазиа. Иногда возникает ощущение, будто она всюду следовала за ним, фиксируя на бумаге каждую его реплику, каждое его движение.

Почти десять лет назад ушел из жизни один из самых талантливых израильских кинорежиссеров Амос Гутман (1954 - 1993). Он умер от СПИДа в возрасте 38 лет, всего через несколько месяцев после того, как в середине 1992-го года на экраны вышел его фильм-завещание "Хесед муфла" ( "Непостижимая милость"). Гутман снял всего четыре полнометражных фильма, но оставил после себя яркий след в израильском искусстве. Он изобрел свой неповторимый киноязык. Его тревожным картинам, наполненным образами странных и одиноких людей, свойственны особое настроение, ритм, музыкальный и изобразительный ряд. Ленты Гутмана стоят особняком в общем ряду не отличающихся особыми изысками произведений израильского кинематографа 80-х годов.

Гутман первым в отечественном кино создал в своих фильмах достоверные образы израильских геев, ввел зрителей в зыбкий ночной мир тель-авивских "плешек", "тематических" пабов и частных вечеринок.

Амос совершил свой coming out в середине 80-х, задолго до громких признаний Узи Эвена, Иври Лидера и Корин Элаль. В те годы на такой шаг мог решиться лишь такой бескомпромиссный человек, каким был Гутман - и в искусстве, и в жизни. Об ориентации своего сына родители Амоса, узнали из газетного интервью, в котором тот с предельной откровенностью поведал читателям о своей жизни и творчестве.

Будущий режиссер родился в 1954 году в Венгрии. Когда мальчику исполнилось три года, семья репатриировалась в Израиль и поселилась в Рамат-Гане. По словам родителей, Амос всегда увлекался искусством. Он прекрасно рисовал и некоторое время изучал дизайн у знаменитого модельера Гидона Оберзона, который был поражен оригинальностью эскизов юного художника. Однако настоящей большой любовью стало для Амоса кино. В детстве он не пропускал ни одного нового фильма, посещая порой кинотеатр чаще, чем школьные занятия. Режиссуре Амос Гутман учился в рамат-ганской школе сценических искусств "Бейт-Цви". Затем изучал кино в Нью-Йоркском университете. Свой первый полнометражный фильм "Нагуа" ("Зачумленный") по сценарию известного драматурга Эдны Мазия Гутман снял в 1982 году. Это почти автобиографическая история о молодом режиссере Робби (Йонатан Сегал), который ищет спонсора для съемок своего дебютного фильма. Одним из "героев" этой мрачной киноновеллы является тель-авивский Парк Независимости (ган ацмаут), куда в поисках случайной любви приходит Робби со своим другом. В 1985 году на экраны вышла картина "Бар-51", имевшая относительный кассовый успех, но принятая в штыки израильскими кинокритиками. В фильме рассказывается история непростых взаимотношений брата и сестры (Джулиано Мер и Смадар Кильчински), приезжающих в Тель-Авив из провинции в поисках лучшей доли. В 1987 году Гутман экранизирует роман писателя Йорама Канюка "Химо, царь Иерусалимский" ("Химо - мелех Иерушалаим"). Действие фильма происходит во время Войны за Независимость 1948 года. На экране разворачивается история странных и болезненных отношений между контуженным слепым солдатом и красавицей-медсестрой (Алона Кимхи), потерявшей на фронте возлюбленного. После выхода этой ленты Гутман впадает в депрессию и перестает снимать кино. Большую часть времени он проводит дома, отгородившись от внешней суеты. Он общается лишь с небольшим кругом близких друзей. А вскоре Амос узнает о своей болезни. Лишь спустя четыре года, уже будучи смертельно больным, он приступает к съемкам своего последнего и самого знаменитого фильма "Непостижимая милость" ("Хесед муфла"). Главный герой фильма Томас (Шарон Александер) возвращается из Нью-Йорка в Тель-Авив, чтобы повидаться с матерью (Ривка Михаэли) и бабушкой (Хина Розовска). Слово СПИД ни разу не упоминается в фильме, но тень смерти витает в воздуxе с того момента, как Томас появляется в кадре. Последней милостью, непостижимым подарком судьбы становится для Томаса любовь к нему романтичного Йонатана, живущего по соседству.

Статья одного из близких друзей Амоса Гутмана, журналиста Дана Лахмана, которая была опубликована на сайте PrideZine.com в августе 2001 года.



Красота дьявола
--------------------------------------------------------------------------------
Дан Лахман | Перевод Ури Мигдалов и Гай Гомель
--------------------------------------------------------------------------------


В начале июля в газете "Едиот Аxронот" появилась статья Йотама Реувени, в которой он поведал читателям о своей большой любви к Амосу Гутману. Ничего удивительного. Амоса любили все. Тогда как ему было неведомо это чувство. Сам он не умел любить. Зато обладал феноменальной способностью влюблять в себя других людей. Каждое дерево и каждая стена, к которым прислонялся Амос, переполнялись любовью к этому человеку. Нельзя было не влюбиться в это существо. Городские стены до сих пор живут воспоминаниями об Амосе. От разлуки с ним со старых тель-авивских домов осыпается штукатурка. Чахнут деревья, тоскующие по его прикосновениям...

Вы можете считать меня старым сплетником, но Амос имел обыкновение рассказывать мне обо всем, что происxодило с ним в квартире Йотама. Наверняка точно также он рассказывал посторонним людям и обо мне. Для него это был один из способов вовлекать людей в свою жизнь. Амос не сплетничал, он просто не любил говорить о себе, предпочитая делиться впечатлениями о тех, с кем свела его судьба. Однажды он заxотел познакомить меня с Йотамом. Амос рассказал мне о странном поэте, сочиняющем стиxи про Бога, который разъезжает в тель-авивском автобусе 5-го маршрута. Однако встреча так и не состоялась. Йотам не любил заводить новых знакомых.

Амос был красивым мальчиком. Но сила его воздействия на окружающих заключалась не во внешней красоте. Он покорял их своими душевными качествами. Придуманный им образ "страдающего принца" вызывал у всех восхищение. Амос излучал какой-то особый свет. Он всегда пробуждал в людях непреодолимое желание приласкать его, погладить по голове, протянуть руку, вызволить из западни. В его глазаx отражалась бездонная боль, мольба о помощи. Даже его улыбка обжигала своей болью.

Агуда не любила его, потому что он увековечил в своиx фильмаx страдание. Он не снимал фильмы о веселыx и жизнерадостных геях, верных супругах, подающих друг другу "кофе в постель". Гутман ревностно xранил верность неприглядной серой реальности. В его лентах было много автобиографического, но никто не верил, что такой красивый и удачливый мальчик знает, что такое страдание. Многие мечтали поменяться с ним ролями xотя бы на несколько дней . Если бы они знали, что Амос пережил, они бы поняли, сколь велико было иx заблуждение. Амос Гутман - это наш Жан Жене. Уже первые его короткометражки вошли в разряд гей-классики. Он был далек от политической корректности (если это понятие вообще существовало в то время). Он был верен только себе и своей художественной правде. В наши дни это большая редкость.

Я любил Гутмана так, как никого никогда не любил. Годы моей работы с ним - самые счастливые годы в моей жизни. Но если бы сегодня он был жив и спросил меня, xочу ли я с ним встретиться, я, пожалуй, ответил бы ему отказом. Не стану скрывать: в последние годы его жизни отношения между нами были весьма напряженными. Слишком велико было его влияние на меня. Когда он заболел, я ни разу не навестил его, потому что не мог видеть, как он угасает на смертном одре. Я вовсе не считаю Амоса этаким монстром, сознательно наносящим вред близким людям. Амос совершал жестокие поступки по отношению к друзьям и знакомым с абсолютно чистыми намерениями. Был в пятидесятые годы один французкий фильм под названием "Красота дьявола". Амос был живым воплощением прекрасного дьявола, властвующего над людьми, благодаря своей красоте и обаянию. Он разбил сердца многиx мужчин, он был предметом безнадежной любви многиx женщин, зрелыx и опытныx, которые тоже не устояли перед очарованием Гутмана.
Амос Гутман принадлежит к той породе людей, о которых невозможно судить объективно. Будет лучше, если каждый из нас соxранит в себе мгновенья тиxой радости и меланxолии, которые пробудил в нём Амос. Единственное, о чём можно объективно говорить, это его искусство. Больно осознавать, как мало фильмов успел снять за свою жизнь Гутман. Мысль о том, как изменилось бы лицо израильского кинематографа, если бы он создал ещё несколько картин, вызывает дрожь. Проблема заключалась в том, что Амос никогда не брался за сценарий, который не отражал бы в той или иной степени его собственную биографию. Он всегда искал на главные роли актеров, которые были бы на него поxожи. Йонатан Сегал выглядел точной копией молодого Гутмана. Атлетичный и смуглый Джулиано Мер, в которого Амос был влюблен, отражал тот самый мужской тип, которому режиссер xотел уподобиться внешне. Шарон Александер очень напоминал Гутмана в его последние дни.

Недооцениваю ли я Гутмана? Ни в коем случае. Искра прежней любви к нему не угаснет во мне никогда. Все, что произошло когда-то между нами, осталось в прошлом. Следует взяться за перо и заново проанализировать его удивительное кинонаследие. Показать всем, какие прозрения были у этого маленького мальчика, который умер таким юным. И таким незрелым.

------------------------------------------------
13 декабря в "Окнах" (приложение к газете "Вести") была опубликована статья Ирины Солганик о Гутмане.

«Слезы и сны Амоса Гутмана»

Мы принадлежим к такому месту, в котором неуместно слишком многое. Избыток впечатлений, чадность, истеричность, заряженность и нервозность израильского ландшафта, излишняя четкость контуров и отсутствие полутонов (это чересчур ясное небо, это гнусное солнце, этот неостывающий воздух хамсина), наконец, близость Бейрута, Дамаска, Аммана не оставляют места для борений меньшинств, сладчайших ядов разложения и эстетского вызова.

Ходящий ходуном ночной бар с кожаными, в заклепках, свежевыбритыми ящерами со складчатыми затылками, сжимающими плетки в татуированных кулаках, отменно вписывается в интерьер нью-йоркский и лондонский, но противопоказан интерьеру тель-авивскому и тем паче ашдодскому или бат-ямскому.
Марш аппетитных трансвеститов и трансвеститочек в розовых чулочках, с сердечками и воздушными шариками, в бусах, бумажных цветах и слезах, а также транссексуалов, андрогинов, андроидов, с естественностью циркулирующих мимо Бранденбургских ворот, вызывает недоумение, будучи совмещен с приморскими восточными трущобами, с обшарпанным ландшафтом городского конструктивизма тридцатых, наконец, с базаром "Кармель", где семья Абутбуль, состоящая в отношениях непримиримой конкуренции с семьей Бузагло, торгует тхиной, сельдью и артишоками под портретом раввина Овадьи и размежевавшегося с ним в политическом смысле столетнего каббалиста Кадури.
Итак, констатирую – не тот у нас воздух, не тот зной, у нас бушует стихия мусаки и хумуса, каким-то неведомым образом препятствующая распространению спор разложения, зато поощряющая семейное тепло, ритуал и уют. Но бывают, конечно, и крайние случаи, те самые исключения, которые, как заявлено неким философом, не подтверждают, но исключают правило. К числу их мы решительно отнесем покойного режиссера Амоса Гутмана, возглавившего еще в 80-е, непоказательное ( как тогда считалось) гомосексуальное ответвление от общеизраильского кинематографического ствола, Гутмана, коего вспомнили на прошлой неделе в связи с международным днем противостояния СПИДу ( от которого режиссер скончался десятилетие назад). Привязавшись к СПИДу, как если б весь Амос Гутман сводился к исключительно к спидоносной ипостаси, которая бы беспрекословно одержала верх над режиссерскими качествами и вобрала его в себя целиком, показали батарею снятых им художественных фильмов, в дополнение к документальному, Рана Коцера, о нем самом.
Посмотрела, признаться не без удивления: Бог знает, как рамат-ганская неплодородная почва, семья лавочников (Гутман и сам торговал пару месяцев обувью в семейном магазине, - очень старался, но больше не выдержал, как заметил в дальнейшем кто-то из родственников), позволила расцвести столь прихотливому растению. Ведь чтоб вырос такой цветок, как сказал про себя писатель Евгений Харитонов, должно было многое произойти в природе и в культуре, а посему «ко мне следует относится суеверно».

Итак, Амос Гутман ( скуластый, с твердым подбородком, красивый), выпускник Бейт-Цви, ненавистник сугубо мужских забав и мужских походов (точно как Харитонов), нежный гей с развитым и глубоким чувством нарушения нормы, этнограф своего племени, взошел на одном поле вместе с Дуду, Жожо, Юдале и прочей кибуцно-армейской неотесанной и невинной братией (нашей, так сказать, хевре).
Он делил мужчин на скуластых и нескуластых – первые вызывали неумеренный интерес, у вторых шансов не было.
В документальном фильме об Амосе Гутмане, бывшие его соратники свидетельствовали: неподходящим местом был Тель-Авив для гея в 80-е, это сейчас все изменилось, тогда же парки являлись едва ли не единственным прибежищем и местом интимных встреч, стоянкой однополого чувства, на улицах геев вполне могли забросать камнями ( и это в то самое время, когда аналогично ориентированный Педро Альмодавар кружил в мадридском ночном баре в более чем короткой кожаной юбке).
Снимал он исключительно автобиографическое кино, сценарии непременно отражали его собственную биографию, начиная с «Зачумленного» и заканчивая с классической «Непостижимой милостью». Точно также поступали Трюффо, Вуди Аллен, Феллини.
Коллеги не без почтительного изумления подмечали новшества однополого стиля: в картинах Амоса Гутмана форма скакала впереди содержания, эстетика первенствовала над моралью. ( Между прочим, давно и не мной замечено, что гей-культуру снедает жажда прекрасного, для подтверждения достаточно вспомнить Висконти, Пазолини, Джармена, Параджанова, в чьих картинах персидский ковер соединяется с барокко или с ренессансной картиной, со скакунами, мужскими томными линями, у Джармена – еще и с классической латынью.)
Гутмана интересовал цвет, свет, композиция и та самая элегантность, которая, по мнению Жана Жене, является единственным критерием действия. Измеряемый в его картинах градус страстей неизменно зашкаливал, его герои существовали на пограничных рубежах и в пограничных состояниях.
Пожалуй, здесь уместным будет процитировать американскую писательницу Сьюзен Зонтаг, утверждавшую в одном из своих эссе, будто евреи и гомосексуалисты – наиболее выдающееся творческое меньшинство в современной городской культуре. И те и другие, по мнению Зонтаг, относятся к «ведушим силам современной чувствительности». В случае Гутмана – все вдвойне, ведь еврей помножен на гомосексуалиста.
Он был настоящим аутсайдером, внеобщественным человеком, без тени политкорректности, арифметическое (гетеросексуальное) большинство на него не ходило. Его не поддерживали официальные инстанции и газетные критики.
Снятую в начале 80-х историю о молодом режиссере-гомосексуалисте («Зачумленный») израильские официальные представители пытались не допустить на монреальский кинофестиваль, - утверждалось, что фильм этот «для израильской культуры непоказателен».
Всеобщий ужас и недоумение вызвал «Химо, царь Иерусалимский», в котором речь вроде бы шла о Войне за Независимость; но в кадр все время попадало не то, что могло бы соответствовать патриотическим схемам сознания. Там не было ожидаемого идейного регистра, кружения вокруг дорогих могил и священных камней.
Взбешенные критики в этой связи обвинили Гутмана в том, что он, дескать, «не проник в сущность Иерусалима, совершенно не разобрался в войне, не понял психологию ПАЛЬМАХа».
Между тем война его изначально не интересовала, о героизме он не желал слышать; в «Химо, царе Иерусалимском» нет никакого национального пафоса, зато присутствует смерть, страдание, безнадежные отношения.
Фильм этот с очевидностью свидетельствовал – у Амоса Гутмана не было ничего общего со страной ( при всей любви к Рамат-Гану и лавке бабушки).
Впрочем, пожалуй, таких как он, не должно быть много; если б в стране появилось более десяти Амосов Гутманов, она бы разрушилась.
Последнюю и вершинную его картину – «Непостижимая милость»(1992) – никто уже не желал финансировать, ибо все предыдущие провалились. Наконец, он все же взялся снимать, - к тому времени в крови уже обнаружился вирус, он знал, что умирает. Гутман празднично срежиссировал собственную предстоящую смерть, подмешал к ней пурпура и подпустил золотой нити.
«Непостижимая милость» жестока, несентиментальна, красива, тут свойственное геям упоение цветом и позой, танцем, замутненностью, наркотиком. Даже грубоватый и бедный тель-аивский быт не лишен притягательности в гутмановском исполнении, нечто зеленое, травянистое тянется по диагонали через экран, зелень в окне окунается в распахнутое взрыхленное покрывало в углу кровати, под которым свернулась юная проститутка, малолетняя евреечка, два аборта за шесть месяцев, и опять Сулейман приезжает за ней на белом коне, а Мухаммад, ведущий происхождение непосредственно от пророка, скручивает ей косячок.
Узнаваем ландшафт Тель-Авива ашкеназского, старожильского, осенью промозглого и остывшего, с антропологически близкими старушечками из Венгрии, Польши, Румынии, чьи лица кажутся кровнородственными; с военным парадом по телевидению и омоложенным, хотя и изглоданным диетами Даном Маргалитом по средам и пятницам ( отмотай ленту на двадцать и тридцать лет назад и увидишь, должно быть, того же Маргалита и того же Хаима Явина).
Гутмановский эстетизм жмется к старым тель-авивским кварталам, обшарпанным домам с осыпавшейся штукатуркой, но, главное, с густо цветущим внутренним двориком, к бару-51 на улице Ха-Яркон, в котором немолодая уже Аполония Гольдштейн демонстрирует всем желающим стриптиз трех видов, - сентиментальный, интеллектуальный и фатальный ( между прочим, актриса Ада Таль, сыгравшая стриптизершу Аполонию в «Баре-51» и занятая также в «Непостижимой милости» и других фильмах Гутмана, родилась в Румынии со всеми мужскими признаками, затем репатриировалась в Израиль и оказалась вписана в анналы местной медицинской истории в качестве первого мужчины-израильтянина, в 1970 году изменившего свой пол).
Но вернемся к «Непостижимой милости», чьи герои физиологически неблагополучны, курят травку, что видно мятой неровности самокруток, растят марихуанное деревце ( пока остальные строятся в ряды в армии), наконец, беспрерывно желают вступить друг с другом в сексуальный контакт, это прямо какая-то мания.
Их герметичный самодовлеющий мир ни к чему не имеет касательства, все в нем настаивают на своем половом призвании, главный же персонаж, вернувшийся из Нью-Йорка и умирающий от СПИДа ( хотя недуг своим именем ни разу не называется), очередной гомосексуальный мученик и страстотерпец ( сколько их было уже после Уайльда), занят не только своим умиранием, но еще и тупиковой любовной интригой с совсем юным и обкуренным соседским мальчиком.
Отдавая должное режиссерской тонкости и тональности, отмечу, что в гомосексуальных отношениях, соседствующих со сгущающейся пасмурностью вокруг главного героя, Томаса, в каждом появлении которого чуется нечто, от чего подкатывает к горлу комок, нет той елейной паточности, которая международная традиция обычно обмазывает умирание от пошлого недуга, столь превознесенного и обласканного, что болеть и умирать от него решительно неприлично.
Вот что еще удивительно: последний гутмановский фильм ничуть не надрывен, нет в нем прощальной исповедальной скрипичной мелодии, Амос Гутман, умирающий человек, не был поглощен единственно своим умиранием, но сумел напоследок удостоить мир взглядом сочувствия, сожаления. На съемках «Непостижимой милости» мало кто из гутмановских коллег сообразил, что картина – о его собственной подступающей участи; а построй он ее иначе и впусти иную интонацию, все б смекнули и поняли.
Поразительное совпадение – ноздря в ноздрю с Гутманом шел другой умирающий от СПИДа режиссер-гей, француз Сирил Колар, снявший в том же 1992 году автобиографический, исступленный и подробный фильм о своей агонии («Безумные ночи», награжденный четырьмя премиями Сезара). В картине этой точно так же, как в «Непостижимой милости», погибающий взирает под занавес на мир с холма; но, в отличие от гутмановского героя, он смотрит только в самого себя. Сирил Колар, как и Амос Гутман, скончался в 1993 году.
Примерно тогда же еще один терзаемый СПИДом режиссер, Дерек Джармен, поклонник мужского тела, сего сосуда божественной красоты, изысканнейший ценитель Ренессанса и барокко, уже ослепнув, снял свою последнюю авангардную «Голубизну», - полтора часа беспросветной синевы иного мира ( киноаналог «Черного квадрата»), видения извлекаются из фонограммы, на фоне голубизны слышатся голоса, он умирает тихо. «Старость быстро заморозило мое поколение, холод, холод, холод, они умирали так тихо», - написал незадолго до смерти Джармен.
Все три упомянутых фильма, от «Непостижимой милости» до «Безумных ночей» и «Голубизны», не были сняты геями для геев. В фильмах этих отсутствует, скажем так, несимпатичный цеховой налет, при котором исключаются критерии художественные и эстетические, и вместо них возникают внеположенные искусству критерии тематические (как в советских колхозных и производственных романах).
Тем не мнее Амоса Гутмана, без сомнений, одного из лучших и тонких израильских режиссеров приписывают исключительно к цеху гомосексуально-спидоносному (что обидно и незаслуженно). Он в одной связке со СПИДом, вне отношений с которым как будто не существует (хотя, между прочим, болезнь эта строго дифференцированная, в конце концов, имеется поголовный СПИД для Африки и третьего мира, и, отдельно, - индивидуализированный недуг для интеллектуальных меньшинств вроде Фуко и Джармена.)
Упомянув о несправедливости такой приписки, приведу напоследок запомнившийся мне своей странностью факт: мать Амоса Гутмана, скончавшегося, как говорилось, уже десятилетие назад, после его смерти регулярно посещает в хосписе больных СПИДом. Вероятно, тут все дело в привычке присутствовать неподалеку от смерти, в образовавшейся уже, через судьбу сына, связи с недугом. Пожалуй, это единственная правдоподобная версия, которуя я могу предложить.
-------------------------------------------------------------------
Увы, текст меня разочаровал. Странная штука, как только дело коснулось "гей-тематики", оригинальность и свежесть, отточенность пера, нестереотипность мышления, присущие автору, куда-то улетучились.
Tags: gay, movies
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments